Лучшие работы

— Добро пожаловать в новый дом! — поприветствовал меня покрытый копотью паровоз, пока я с интересом оглядывал арки стойл из красного кирпича, стоя на поворотном круге под высоким куполом паровозного депо. — Давай знакомиться с соседями по стойлам!
Первым заговорил тёмно-зелёный паровоз на огромных колёсах:
— Я — Ку, «Коломенский усиленный», — но можно просто Кукушка. Паровоз с самым высоким котлом и электрическим освещением! Домчу хоть до Рязани, хоть до Казани!
— А я — Борька, — отозвался длинный паровоз из соседнего стойла. — Серия Б, я из Брянска. Работаю на нефти и мазуте, поэтому мне не нужен кочегар! И ещё меня сняли на цветную фотографию для выставки в Париже! А ты, что о себе расскажешь?
— Я ... не знаю. — ответил я, уставившись на новых соседей. Я не был таким стройным, как Ку, и таким стремительным, как Б. Чем же мне можно похвастать? — Я отсюда, из Петербурга, с Невского завода.
— А что это на тебе написано, что ты Сормовский? — расхохотался Борька.
Откуда мне было знать, что моих сородичей, разработанных в Нижнем Новгороде, выпускали ещё в Петербурге и Харькове? Все их звали «Сормовскими».
— Фи, Иван не помнящий родства, — ворчливо пропыхтел приземистый чёрный товарный паровоз, который загонял меня на поворотный круг. — Вот меня зовут Щука, в честь Николая Щукина, заместителя самого министра! И вот мне приходится здесь до утра делать манёвры, пока вы треплетесь! А ну всем тихо, чтобы завтра были готовы к работе! Дело важное предстоит.
А дело и вправду ожидалось серьёзное. Наутро намечались испытания, кто быстрее доедет от одной столицы до другой. Всё, что было накануне, простая болтовня. Какая разница, кто что говорит, когда стрелка секундомера расставит всё по своим местам.
Спалось плохо, мне не терпелось дождаться утра.
— Подъём! — прогудела Щука, и по очереди повезла нас из своих стойл в сторону гидроколонки. Вода приятной прохладой заполнила бак тендера. Паровозная бригада из трёх человек — машинист, его помощник и кочегар — тщательно всё проверили и смазали. И наконец, в топке вспыхнуло пламя. Я набирал силы, чтобы показать всё, на что способен.
И вот, мы поехали! Я взрезал упругий воздух своим острым носом, ветер свистел в будке, а когда перед мостами машинист давал сигнал, голос моего пятитонового свистка, словно гигантская флейта, раздавался на многие вёрсты вокруг: идёт «Сормовский», и его никому не догнать. Короткая передышка на станции Бологое лишь для того, чтобы набрать воды, и снова в путь.
— 7 часов 59 минут, ваше благородие! — усатый обер-кондуктор достал из кармана форменного сюртука большие и тяжёлые часы на цепочке и доложил начальнику.
Вечером бригады с любовью и заботой проверяли каждый рычаг, каждую буксу, смотрели, нет ли трещин в колёсах. Но я был уверен — я не подведу! И готов в дорогу хоть завтра, хоть прямо сейчас.
И мои новые друзья-паровозы меня зауважали:
— Если честно, — начала Кукушка, — какая разница, Невский ты или Сормовский, если ты самый быстрый. Тебя мы назовём Зелёная молния.
— А мне нравится! — сверкнул я своим квадратным американским фонарём над заострённой дымовой коробкой.
— Ты прости, что мы о тебе плохо подумали при встрече, — вздохнул Борька, и облако пара скрыло собой трёх друзей.
На следующее утро мы поехали назад в Петербург, и со временем эти поездки стали для меня привычным ежедневным занятием, ведь я паровоз и моя жизнь — это движение.
Подъезжая к перрону, я внимательно разглядывал ожидающих поезд пассажиров. Удивительно, какие разные люди встречались мне! Но каждый раз моё железное сердце наполнялось радостью, когда я видел множество белых платочков вслед уходящему поезду. И я уезжал, увозя с собой в вагонах не только пассажиров, но и их мечты, радость встречи и горечь разлуки. Уезжал с надежной вернуться, потому что меня ждали. Жизнь казалась размеренной и беззаботной.
Но однажды, когда я возвращался из очередной поездки, я едва узнал родной вокзал. Те же дощатые перроны и дебаркадер, но вместо изящных барышень в шляпках с бантами и белых блузках с пышными рукавами платформы станции были заполнены суровыми мужчинами в кожаных куртках, увешанных пулемётными лентами, то и дело слышался лязг пистолетов и громкая ругань. Я не понимал, что происходит, но догадывался, что произошло нечто страшное. Но меня построили только для одной задачи — возить пассажиров. И эту задачу я должен был выполнить, а дальше — будь что будет.
Над вокзалом тревожно выли сирены, дымное осеннее небо, обложенное свинцовыми тучами, уже своим видом таило в себе угрозу. Даже моя бригада, которая обычно в дороге обменивалась шутками, сегодня была сосредоточенной и молчаливой. Столько народу на перроне я не видел ни разу в жизни: шумные и суетливые семьи, плачущие дети, бесконечные чемоданы и узлы с вещами.
— Скорей, скорей! — машинист так резко открыл регулятор, что весь состав вздрогнул, как от испуга. Пробуксовывая колёсами, я тронулся с места, а на перроне остался лежать забытый кем-то в суматохе белый плюшевый мишка с розовым бантиком.
А затем... солдаты в бинтах, запах хлорки, спирта и чего-то очень пугающего. Запах беды. Белый снег, белые простыни и белые халаты санитарок.
Вот на железной дороге появились странные машины, похожие на неуклюжие коробки на маленьких колёсах, дымящие соляркой. И вагоны за ними были металлическими, а не деревянными, к каким я привык. Первое время я даже не обращал на них внимания. Но проснувшись однажды утром перед рейсом, я хотел поздороваться со своими друзьями-паровозами. Как и всегда, я прогудел и выпустил в небо струю белого пара. В ответ послышалось лишь недовольное рычание. Незнакомый и неприятный звук.
— Кто вы? — не без робости спросил я.
— Мы будущее! — высокомерным хором ответили коробки на колёсах. Ответ был таким резким, что я даже не осмелился спросить, где Кукушка и Борька, и что они делают в их стойлах.
Я уже не возил экспрессы между двумя столицами. Ко мне цепляли по два-три скрипучих вагона, в которых неспешно ехали дачники с рассадой, и бабушки с корзинками для грибов и ягод. Никто уже не восхищался моей скоростью, хотя я всё ещё чувствовал, что готов трудиться, как и много лет тому назад. Но я был рад и такой работе, ведь я всё ещё был нужен и полезен. И каждое утро я с радостью встречал своего машиниста, уже с сединой и морщинами на лице, но такого же аккуратного и заботливого.
Но одним утром ко мне подошли другие, незнакомые люди. Они не заглядывали в буксы, не щёлкали по шкале водомерного стекла. Просто подошли и молча прицепили к одной из коробок, которые они между собой называли «тепловозами». Сначала меня, а затем и Щуку. Я подумал, что нас хотят отправить на очередной ремонт. Но цех, где нас поставили, не был похож на депо или ремонтный завод. Рабочие сняли с меня дышла, а мой котёл обвили толстые трубы, словно исполинские змеи.
Я выглядывал острым носом из цеха и видел, как по магистрали летели стремительные ЭР200 и элегантные экспрессы «Красная стрела». И я не понимал, что я такого сделал, что меня приковали к бетонным стенам. Я злился на себя и на весь мир, пыхтел котлом изо всех сил, но не мог сдвинуться ни на шаг. Намертво обхваченный трубами, я плакал от досады.
— Не унывай! — гудела мне в ответ Щука из-за соседнего забора, — сколько мы с тобой пережили, переживём и это.
Дни и ночи сливались в одну сплошную пелену, и я уже почти смирился со своей участью, когда в один из таких скучных и тяжёлых дней на заводе появилось несколько человек. Они деловито фотографировали, тщательно измеряли что-то рулеткой, записывали в блокнот. «Вот он я, я ещё жив, посмотрите же на меня!» — хотелось крикнуть мне во весь голос, но я смог выдавить из себя только шипение пара: кто-то из рабочих уже давно скрутил мой роскошный бронзовый свисток.
Через несколько дней эти люди вернулись, и с ними было множество техники: грузовики, бульдозеры и подъемные краны. «Неужели это всё ко мне?» — подумал я и оказался прав. Рабочие продели тросы под моим котлом, прицепили к стреле подъёмного крана...
После стольких лет в тёмном и пыльном цеху я снова увидел небо. Острая боль пронзила моё железное тело, на землю градом посыпались обломки штукатурки, куски ржавчины и капли машинного масла. Я никогда не чувствовал такой сильной боли. Было безумно страшно смотреть вниз. Где-то в моей железной памяти мелькнули и стройная Кукушка, и своенравный Борька... И я уставился в яркий свет и потерял сознание.
Очнулся я в цеху. Тот же мужчина, что измерял что-то вокруг пару месяцев назад, ласково улыбнулся:
— Тебе повезло, — и дружески похлопал меня ладонью по буферу. — Мы успели в последний момент. К сожалению, ты никогда больше не сможешь ездить.
— Как же Щука? — это было первое, что пришло мне на ум. Мастер вздохнул и отвёл взгляд. — Она отдала тебе свой тендер. Это самое большее, что мы смогли сделать.
Понемногу я начал понимать, что происходит. И, набравшись смелости, спросил мастера:
— А можно хотя бы напоследок проехать по магистрали, в последний раз?
— Не можно, — ответил мастер, — а нужно. Выдержишь?
Ехали мы медленно и осторожно, на каждой станции работники проверяли буксы, подшипники, винтовую упряжь. Но я ехал, и этого было достаточно для моего паровозного счастья. Долго ли, коротко ли, мы прибыли в родной Петербург.
И вот меня опять загнали под крышу. «Неужели, — подумал я, — меня починят, и я снова буду водить экспрессы?» Но мастер, видимо, хорошо узнал меня за это время и угадал мои мысли.
— Нет, — сказал он, ставя красные тормозные башмаки под мои колёса. — Это не депо, ты в музее. Ты не будешь возить пассажиров, теперь твоя задача — вдохновлять людей. И это ещё важнее. Пускай взрослые и дети будут приходить любоваться тобой и хранить память об ушедшей эпохе. Сходите и вы, и, глядя на огромные колёса «Зелёной молнии», не забудьте вспомнить и Кукушку, и Борьку и Щуку.
Конец.